Теперь уже точно, все. Снос воронежского дома, в котором росли поколения нашей семьи, начиная с 1900 года, это вопрос пары недель. Чувство сложное. Сносится, ставшее ненужным, наше семейное укрытие от челюстей прошедшего "века-волкодава".
Сказали, что дубы, из которых построен вросший в землю дом, уже так окаменели, что их не берут стальные бензопилы...
Предки не ждали, выкупили себя из крепостной зависимости, занимаясь зимним извозом, как раз накануне "воли". Сыновей в семье рождалось много, здоровых, как на подбор. Вскоре они населили целый хутор, построили мельницу (прадед с сыновьями разобрали ее на дрова до прихода большевиков).
Все, конечно, сгинули на Соловках, раскулаченные. "Был хутор, а остался один гутор", - говорила одна из сестер бабушки. "Гутора", впрочем, тоже не осталось: обо всем молчали.
Из огромной семьи выжили только мой прадед, выучившийся на инженера, вовремя "отделенный" отцом, и в 1902-м переехавший в город с женой, и его младший брат, Григорий, сумевший в 1922-м, подростком, сбежать из обоза раскулаченных. Григорий стал геодезистом, потом - страшный немецкий плен: его самолет-разведчик сбили, он очнулся уже в концлагере. После войны, как пережившего плен, его никуда не брали на работу, спасли от голода племянницы. А потом он спасал их, когда людоедское "у нас нет плэнных, у нас есть только прэдатэли", пересмотрели и специалиста такого уровня тут же взяли в архитектурное управление. Он так никогда и не женился, стал главой семьи, добытчиком и защитником четверых вдовых дочерей старшего брата.
Это он пугал нас, умирая вернувшись в прошлое: "Там лошадь труп принесла, вы труп отвяжите, а лошадь накормите, лошадь-то хорошая, пригодится в хозяйстве."
Все это на фоне телевизора, в котором жевал кашу Брежнев.
Моя родная бабушка (ходят упорные слухи о том, что она была удочерена в младенчестве из еврейской семьи, слишком уж разительно внешне и внутренне отличалась от сестер и родителей) уехала поступать в Ленинградский медицинский и там познакомилась с Александром Фере, обрусевшим немцем, хирургом, моим дедом, который погиб в разбомбленном санитарном поезде на Курской дуге.
Бабушка потом отсидела семь лет (о чем в семье долго скрывали, как и национальность деда), вернулась с пошатнувшейся психикой.
Жили они с дедом поначалу в этом самом доме, на переулке, который менял названия трижды, как и страна... На фронт дед, прекрасный музыкант, как все местные немцы (предки Мстислава Ростроповича тоже из воронежского лютеранского прихода), уходил из этого дома. Сыграл что-то на пианино, усадив на его верх маму, поцеловал ее, поставил на пол и ушел навсегда. Мама до сих пор старается вспомнить, что же он играл, возможно, в выборе музыки был какой-то скрытый смысл, но не вспомнить: совсем маленькой была...
Глубоко под домом - большой погреб с круглым кирпичным сводом, в котором семья выживала, когда дом заняло немецкое командование. Они застрелили собаку Байкала и часто играли немецкую классику на нашем пианино. Звуки до погреба доносились. Потом они дали какое-то лекарство для умирающей в ледяном погребе трехлетней девочки... Если бы не этот порошок, завернутый в бумажку, меня бы не было. Простые, маленькие, обыденные вещи: кусок хлеба или сахара решали великий вопрос человеческой жизни или смерти.
Погреб также служил отличным бомбоубежищем, а потом пах яблоками, собранными с десяти наших старых яблонь. Антоновка, пепин кальвиль, их зарывали в песок, которым был устлан пол, они оставались хрустящими и пахучими до весны...
В этот дом мы с сестрой приезжали почти каждое лето из Грузии и для нас с сестрой его тенистый сад был символом свободы и огромной читальней: Майн Рид, Фенимор Купер, Лонгфелло, Тур Хейердал, Аллен Бомбар, Вальтер Скотт, Диккенс, Шарлотта Бронте, Конан Дойль, Новая история Европы итд, итп.
Яблоко и книга, и рассеянный сквозь листья солнечный свет. Долгие, ленивые, летние завтраки в саду за электросамоваром.
Здесь же, под яблонями, мои кубинские институтские друзья устроили для меня настоящую "свадьбу в Гаване", с ритмами салсы и испанскими переливами гитары, как обещанием будущих странствий. Семейного счастья это не принесло, хотя все обещания странствий - исполнились. Однако, это уже совсем другая история.
Дом опустел, в нем впервые за неполные 120 лет полная тишина. Все разъехались. Кто - в Грузию, кто - в Британию. В России опять небезопасно и неуютно. История не учит народы, но учит отдельные семьи.
Мне кажется, даже когда снесут дом, кирпичные своды погреба, глубоко под домом, останутся, и археологи будущего станут гадать, что же тут раньше было. А будет Память. Она всегда впитывается в кирпич и камень. Память это то, что не берут и стальные бензопилы...
Поэтому сделаю то единственное, что могу. Облеку память в слова. Уже и название пришло из Ниоткуда: "Улица Мандельштама", которой в Воронеже нет и не будет. Он жил совсем рядом, на соседнем, точно таком же "лающем переулке", и я точно знаю, как грают там на тополях вороны в феврале, и как хрустит под ногами синий снег...
Это важно.
В эти незримые радиоволны памяти я погружаюсь у своего английского камина, украшенного еловыми лапами к Рождеству...
Все теперь странно связалось.
Прощай.
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
